15:28 

Когда деревья были маленькими

Бегущая*по*граблям
Наткнулась где-то в сети на снимок совершенно незнакомой мне части Гурзуфа. Долго и надрывно втыкала, где это может быть?! И вдруг...Господи! Это же та дорога по которой я три года ходила в школу и обратно. Только те красавцы-кипарисы, которые делают её тенистой и загадочной, в то время были невзрачными, свежепосаженными стручками - то ли выживут, то ли нет... Выжили, не иначе, как для того, чтобы эдак завуалированно, сейчас ткнуть меня носом в возраст!
Я пошла в школу в 1961 году. (Блин, в середине прошлого века!) Собственно, Гурзуфская школа тогда располагалась в трех зданиях. Младшим классам предназначался небольшой двухэтажный домик на въезде в Гурзуф со стороны «Артека». В двух других я поучиться не успела: построили новую, действующую и поныне, школу.
Отопление в моей первой школе было печным. В коридоре стояла большая круглая металлическая печка. В те редкие дни, когда выпадал снег и на переменах мы сходили с ума, отмораживая руки, было очень приятно прижаться к ней всем телом, забежав с морозца. Туалет, типа сортир, с выбитыми навеки стеклами был метрах в 15 от школы. Чуть ниже, на месте старого кладбища строили дом. Кости валялись где ни попадя, мальчишки таскали их на школьный двор, а однажды приволокли черепушку. Вдоволь набегались за нами с ней и забросили в женское отделение туалета. Девочки долго боялись туда заходить. Потом черепушка куда-то пропала.
В школу ходили в форме. Коричневое платьице , к которому пришивались белые воротничок и манжеты. К нему полагались два фартучка: черный – ежедневный и белый – праздничный. Ещё одной составляющей костюма первоклассницы были нарукавники – нечто вроде коротенького рукава с продетыми в него с двух сторон резинками. Этот сатиновый девайс надевался поверх платья на руки, закрывая область от запястья до чуть выше локтя, предохраняя рукава шерстяной формы от протирания и грязи. Мальчики почему-то были не в форме. Или это я так помню? Но перед глазами стоит Виталик Доронин, в которого я влюбилась в первый же день школьной жизни. На нем была зеленая вельветовая курточка и такие же штанишки, длиной чуть ниже колена. Под коленом они застегивались на пуговку. В сочетании с характерным профилем , эта одежда делала его невероятно похожим на Буратино. Мало того, на первом же уроке он встал и сказал, мол, спасибо, сыт по горло вашей школой – пойду домой. Ну, как было не влюбиться?! Впрочем, я перевлюблялась во всех мальчиков класса. Родители ,по-моему, делали ставки, в кого влюблюсь завтра. По крайней мере, они непедагогично кисли от смеха, когда я, вернувшись домой, раскрывала им очередную тайну сердца девичьего.
Мою первую учительницу звали Мария Францевна. Она не блистала остроумием или изобретательностью, но мне и сейчас кажется, что учительница начальных классов просто обязана быть именно такой! Приятно полноватая красавица-полячка, с правильными чертами лица, гладко зачесанными и собранными сзади в большой узел темными волосами. Она запомнилась мне в мягких вязаных кофтах. И сама была мягкой, уютной и спокойной. Мы её обожали и каждое утро наперегонки бегали встречать. Особо удачливые успевали схватить и гордо тараканить её портфель.
Наши собственные портфели содержали всякие загадочные для современных детей вещи. В пеналах лежали перьевые ручки. Такая деревянная палочка с металлической накладкой с одного конца, куда всовывалась перо. Сейчас пишу, а в голове возникает слово «звезда». Да, на пере была выбита пятиконечная звезда! Только не помню, на всех или на тех, которые были предпочтительнее. С этими перьями было столько мороки! Они тупились, гнулись, начинали царапать бумагу. Поэтому их нужно было брать с собой на запас. Чернила наливались в, так называемую, чернильницу-непроливайку. ( Ни фига не непроливайку!). Эта чернильница упаковывалась в специальный мешочек, вечно чернильный, который привязывался к портфелю. Считалось, что авторучки портят почерк и сперва надо научиться писать пером. А шариковых ручек мы не знали и в помине. Перо имело пошлую манеру цеплять на себя всякие ворсинки, а потому к нему полагалось иметь перочистку – какие-то скрепленные лоскутки. А, раскрыв новенькую тетрадь, на первой странице ты находил промокашку! Ох, и классная вещь! И рисовать на ней можно и в плевательные шарики превращается замечательно!
На большой перемене открывался буфет. Может, там что-то ещё было, но мне запомнилось только молоко и пирожки с повидлом. Коричневое повидло уважающая себя девочка есть не должна была. Полагалось с брезгливой гримасой выдавить его из пирожка и , чтобы оторвалось от выпечки, мазануть по заборчику, окружавшему школьный двор. А молоко привозили в бутылочках, объемом в стакан, закрытых крышечкой из фольги. Как обычные для того времени молочные бутылки, только маленькие. Мне они сейчас кажутся такими милыми! Очень хотелось бы иметь такую.
Сидели за партами. Тяжелыми, деревянными , выкрашенными снизу коричневой краской, а сверху – зеленой. Скамейка намертво прикреплена к самой парте. Крышка парты делалась наклонной, только узкая полоска с вырезанными пазами для ручек, карандашей и чернильниц была горизонтальной. Нижняя часть крышки откидывалась, открывая место для портфеля. Этой частью можно было замечательно хлопать, выражая свое несогласие с действиями учителя. Парта легко превращалась в поле для выяснения отношений. Помню, Мария Францевна, утомившись от моей болтовни и замучившись пересаживать, поскольку я склоняла к трепу всех избираемых ей соседей, переместила меня к флегматичному Славе Федорову. Этот и вправду как-то не велся на мои попытки его разговорить. И раз мира не вышло, пошла война. По верхней крышке парты, скамейке и даже подставке для ног мы провели демаркационные линии, и все уроки сидели, не сводя с них глаз, как два затаившихся паука, поджидая, когда сосед расслабится и локтем, либо другой частью тела осквернит нерушимость границ. Вот тут-то его и ждал пинок изо всех сил.
В школу нас возили на автобусе, выделенном для этой цели "Артеком". Но из школы нужно было добираться самостоятельно: автобус шёл только по окончании шестого урока, а в начальной школе их было только четыре. Минус рейсового автобуса состоял в том, что расстояние до остановки составляло почти полпути до моего дома. Народу в автобусе в это время ехало немного, мы обычно сидели. Но если входил кто-то пожилой, вскакивали наперегонки. Уступить место считалось делом чести. Едешь потом и мысленно гладишь себя по головке - вот я какая хорошая!
К моему величайшему сожалению, я отношусь к породе самоедов, как ни старалась, не истребить в себе это качество, судя по всему - врожденное. Однажды, дожидаясь автобуса, мы, небольшой группкой, баловались, бегали и лупили друг друга портфелями. Подошел автобус, все дети как-то сразу успокоились, а я все ещё не угомонилась, и, ворвавшись в салон, треснула портфелем по голове одноклассника. При этом я даже не подумала о том, что к моменту моего проникновения в автобус, мальчик уже занял место и высунул рожицу в окно с опущенным стеклом. От моего вероломного удара он стукнулся о стекло подбородком, что не осталось незамеченным взрослыми пассажирами. Меня начали стыдить со всех сторон. В общем-то - "пустяки, дело житейское". Но года два, если не больше, воспоминание об этом происшествии вызывало у меня мучительное до слез чувство стыда. Вот и сейчас, помню же о нем!
Чаще мы шли пешком. Полпути по дороге, полпути через парк. А можно было и весь путь по дороге, и через парк - разными маршрутами. По пути "голосовали" на все, что движется. Нас часто подвозили незнакомые люди, а родителям это не очень-то нравилось. И меня стали запугивать. Уж не помню, что говорилось, но мысль о какой-то смутной опасности, исходящей от дядек в голову вбита была. Правда срабатывала с задержкой. Как-то возле меня по собственной инициативе остановился хлебный фургон. Я, разумеется, споро вскарабкалась в кабину и только, когда машина тронулась, забдила. Водитель, веселый черноволосый дядечка, задавал мне какие-то вопросы. Я отвечала скупо и сурово, а сама нащупывала с портфеле пенал. Он у меня был необычный. Не деревянный плоский ящичек с отделениями, как у всех в классе, а круглый в сечении, дубинкообразный. Мне казалось, что это подходящее орудие для борьбы со злодеем.
Пустить в дело эту убийственную штуку мне не пришлось. Меня довезли без проблем и высадили, где надо. А когда я взволнованно поведала маме о своем приключении, она признала в потенциальном супостате знакомого моих родителей, о котором даже ходил шуточный стишок: " Самый хитрый из армян - это Жора Гукасян". Так, блин! Она ещё и благодетелю рассказала, как я готовилась разить его пеналом! И тот при встрече со мной изображал на лице ужас и жался к стенке! А несчастный ребенок был готов сквозь землю провалиться от стыда!
Возвращение пешком нередко переходило в прогулку, а однажды мы с подружкой не на шутку напугали родителей. Выйдя из школы около часу дня, мы вернулись в 8 вечера. К этому моменту родители уже носились по всей округе, разыскивая своих чад. Но у нас была уважительная причина.
Зима не то 1962, не то -63-го года выдалась необычайно холодной. Весь юг страны, включая Крым, засыпал толстым, нетающим слоем снег. Привычно зимовавшие в степях птицы, большей частью жаворонки, голодали, и голод погнал их в Крым. И вот, когда из последних сил, тощие и уставшие, они долетели до ЮБК, их встретили те же сугробы. И птицы начали умирать. Это было страшно! Я даже не припомню, у кого в ту зиму НЕ жили жаворонки. В нашем доме их было 8, плюс ещё пара-тройка птичек, не помню точно каких. А улицы были усыпаны трупиками тех, кому не успели помочь. Каждые метров 10 в любую сторону отмечала жалкая кучка раздуваемых ветром перышек.
Вот мы с подружкой и метались от одной мертвой птички к другой, пытались отогреть, а когда не удавалось - хоронили. Разве же тут до времени?! Собственно, я и не помню, чтобы меня особо ругали. Папа, точно, счел это резонным оправданием.

URL
   

Пока память щедра

главная